Почему вы не скажете им, что я мальчик?

Как воспитывать гендерно-«непослушного» ребенка

 
Дать своей дочери свободу значило больше, чем мне казалось.

У нас с моим мужем Джеймсом двое сыновей. Алекс, которому только что исполнилось четырнадцать, классический музыкант и компьютерщик. Стиву исполнилось одиннадцать. Его жизнь вращается вокруг ракетной техники, футбола и разыгрывания юмористических сценок на кухне в подражание эстрадным комикам. Он не хочет знать о том, что скоро станет подростком. Как его родителей, нас волнуют изменения, которые принесет с собой подростковый возраст, потому что мы знаем, каким бедствием для него будет обнаружить в средней школе, что у него растет грудь. И мы уверены, что если ничего не сделать, чтобы задержать или остановить это, у него действительно разовьется грудь и начнутся менструации, поскольку этот ребенок – который чувствует и ведет себя как обычный мальчик – обладает нормальным женским телом.

В течение первого года жизни малютка, которую мы назвали Сарой, лишь ела, спала и молча наблюдала за окружающим миром с моих рук. Потом она начала разговаривать и бегать. Было очень сложно управиться с младенцем, способным забраться на самый верх всего, у чего было на что опереться, а позже – с дошкольницей, обожавшей прыгать с самой высокой ветви дерева, растущего у нас на заднем дворе, прямо на крышу гаража.

Мы очень гордились Сарой. Я всегда надеялась, что моя дочь сможет найти себя и вырастет сильной, умной и независимой женщиной. Эта живая, настойчивая, вдумчивая малышка доставляла мне много радости. Как ее матери, мне хотелось свить для нее безопасное теплое гнездышко, где я могла бы нянчиться с ней, а после – отпустить в свободный полет.

Однако Сара испытала мое решение дать ей свободу полета так, как мне и в голову бы не пришло. На свой третий день рождения, разорвав обертку подарка от одной из бабушек, она обнаружила розовое бархатное платье, отделанное лентами и белым кружевом. Я знала, что ей не захочется его носить, – еще с двух лет добровольно она не надевала на себя ничего, кроме штанов, а уж это платье было совершенно непрактичным для игр, в которые играла Сара. И все же я была удивлена ее реакцией.

Она взглянула на меня, не расстроенная, но озадаченная и смущенная, и спросила: «Почему бабушка подарила мне платье? Она что, не знает, что я не такая девочка, которая носит платья?». Затем, с глубоко удовлетворенным видом от того, что нашла решение проблемы, Сара произнесла: «Просто скажи бабушке, что я мальчик».

Вначале я восприняла заявление Сары просто как попытку выразить свои предпочтения в одежде на языке, который, как она думала, поймут взрослые. А затем, вскоре после дня рождения, Сара попросила нас называть ее Стивом. Мы сочли эту просьбу странной, но время от времени старались называть ее так. Еще несколькими неделями позже нам позвонила учительница, обучавшая трехлеток в воскресной школе при нашей церкви. Она сказала, что наша дочь попросила зачеркнуть на табличке имя «Сара» и написать вместо него «Стив». Тогда мы поняли, что имя «Стив», должно быть, важно для Сары, и сказали, что ее следует называть Стивом на уроках.

Дома мы поговорили с Сарой о разнице между кличкой вроде «Стива» и ее настоящим именем. Но и всем соседям, и на детской площадке в парке она продолжала представляться только как Стив. А дома все больше настаивала, что она – мальчик. Она никогда не говорила «хочу быть мальчиком» или «мне хотелось бы быть мальчиком», но всегда «я мальчик». Она требовала, чтобы мы употребляли по отношению к ней местоимения мужского рода. Когда мы отказывались или забывали, ее лицо искажалось в ярости и раздражении, а обидчик рисковал получить пинок или удар от этого обычно такого любящего ребенка. И я вообще перестала использовать местоимения, когда Сара находилась в пределах слышимости.

Учитель в подготовительной школе Монтессори для дошкольников оказался не таким понимающим, как в воскресной школе. Дети учились писать свои имена, и очевидно, имя «Сара» было единственным, которое он был намерен признавать. Этот вопрос возник, когда приближалось Рождество. Однажды четырехлетняя Сара пришла домой и спросила, как пишется «Стив», чтобы она могла подписать письмо Санте. Когда я заметила, что Санта может и не найти наш дом, если имя на конверте будет написано неправильно, она посмотрела на меня с презрением: «Санта знает, где я живу, мамочка. И знает, что меня зовут Стив».

Я решила, что пришло время просить помощи у профессионала. Я не имела понятия, почему Сара убеждена, что лучше быть мальчиком. Наверное, кто-то мог объяснить мне, что я делала не так. Дело наверняка было именно в моих действиях или неудачах, так как дети были со мной двадцать четыре часа в сутки. Ни у кого не было возможности влиять на них больше. Муж строил свою карьеру, и это занимало у него 11-12 часов в сутки, а я – в большей степени благодаря своему выбору после пятнадцати лет работы и обучения в университетах – была круглосуточной мамой.

В первый раз я обратилась за помощью в университет штата, на отделение, изучающее развитие человека. Когда я описала ситуацию со своей семьей и ребенком, «специалист по развитию человека» на другом конце провода успокаивающе рассмеялся и произнес: «Ни о чем не беспокойтесь. У вашего ребенка просто богатое воображение. Много ярких, творческих детей в этом возрасте пробует разные роли. Она это перерастет».

Я вняла совету с облегчением, перестала беспокоиться и стала ждать, пока Сара перерастет. Следующие пару лет я поддерживала желание дочери, чтобы ее называли Стивом. Я больше не расстраивала ее настойчивым «ты девочка». Вместо этого я говорила: «У тебя тело девочки, но мама с папой знают, что ты чувствуешь себя мальчиком».

Но все равно я чувствовала ответственность за то, что мой второй ребенок не способен принять себя как девочку, и я решила прояснить недоразумения, с которыми она могла столкнуться, становясь женщиной. Поскольку материнство было для меня огромной радостью, я рассказала Саре, что одна из самых чудесных вещей для женщины – то, что она может иметь детей. Когда Сара услышала это, ее лицо потемнело. Она вздрогнула и сказала: «Я не хочу об этом говорить». Она спросила, обязательно ли всем жениться и иметь детей, когда они вырастут. Когда я ответила, что это, конечно же, не так, она расслабилась и сказала, что собирается всю жизнь прожить в нашем доме вместе с Алексом.

В пять лет Сара отдала все свои платья девочке-ровеснице, живущей по соседству. Она не надевала ни одной вещи, не спросив вначале, сделано это для девочек или для мальчиков. Годились только мальчиковые вещи. Я обнаружила, как признаюсь продавцам в отделах одежды для мальчиков, что я покупаю эти носки, штаны и куртки для своей дочери, уверенной в том, что лучше быть мальчиком. Я чувствовала, что мне хотелось получить от абсолютно незнакомых людей объяснение того, что я не могла объяснить себе сама.

Все еще полагаясь на совет специалиста, который мы получили, когда дочери было четыре, я верила, что Стив внезапно вернется к «реальности» и найдет способ принять, что становится женщиной. Мне приходило в голову, что мой ребенок может оказаться транссексуалом, но это казалось очень редко встречающимся и потому маловероятным. Самым сложным для меня в то время было оставлять открытыми все возможности, – неопределенность того, где именно на гендерном спектре находится Сара/Стив. Как женщине, мне хотелось, чтобы дочь знала, что она уникальна и имеет право стать такой женщиной, какой захочет. А моей самой большой заботой как матери было то, чтобы мой ребенок чувствовал, что его любят и принимают.

Мы с Джеймсом искали информацию о том, как и почему чувство гендера у ребенка может противоречить его биологическому полу. На эту тему было очень мало доступных работ и все они, по моему мнению, были неполными, так как имели тенденцию опираться лишь на взрослые впечатления и наблюдения за детьми, которых считали «слишком мужественными» девочками или «слишком женственными» мальчиками. Мне казалось бесполезным и даже вредным судить об одежде детей и их приемлемом или неприемлемом способе играть, опираясь на близость этого поведения к стереотипам гендерных ролей, какими они были в 1950-х. В соответствии с этими трудами, мало кто из этих чересчур мужественных девочек или женственных мальчиков вырос транссексуалом. Относительно взрослых, которые позже осознали свою транссексуальность или трансгендерность, не было упоминаний, как они вели себя в детстве и чем отличались от остальных исследуемых.

Эти ранние исследователи не спрашивали детей о том, что они думали и ощущали по поводу своего гендера – правда ли они верили, что принадлежат к определенному полу, несмотря на части тела, свидетельствующие об обратном. И эта ошибка исследователей сильно обесценивает их работы. Более поздние медицинские исследования устанавливают, что гендерная идентичность личности – это ее внутреннее, заложенное в мозге знание о принадлежности к мужскому или женскому полу (или к чему-то среднему между ними). Именно гендерная идентичность определяет, является ли человек мужчиной или женщиной, а не то, насколько мужественным или женственным он или она кажутся окружающим.

Какой на самом деле была гендерная идентичность нашего ребенка? Я больше не хотела причинять боль Стиву в столь раннем возрасте, подталкивая его в ту или иную сторону. Стив был очень умным, чувствительным ребенком, которого беспокоило и смущало его женское тело. Он не мог ни понять, ни объяснить, почему оно такое, хотя и продолжал безоговорочно утверждать, что он мальчик. Он говорил мне, что знает: нет ничего такого, что мальчики могут сделать, а девочки нет, но он был мальчиком. Мне хотелось дать ему столько времени, сколько понадобится на то, чтобы прийти к согласию с собой, кем бы он ни был.

После болезненного года в детском саду, где он был официально известен как «Сара», мы попросили учителя первых классов пользоваться именем «Стив» и предоставить Стиву самому разбираться, если другие дети будут интересоваться, мальчик он или девочка. Поскольку мы знали, что эта необычная ситуация почти наверняка вызовет стресс у учителей, мы предложили пригласить за наш счет клинического психолога, специализирующегося в гендерных вопросах, для встречи с персоналом школы. Мы хотели предоставить опытный источник информации, чтобы ответить на их вопросы по поводу гендерной идентичности и помочь им разработать стратегии поведения с гендерно-нетипичными детьми в их классах.

Директор школы приняла наше предложение. Однако за неделю до намеченного тренинга по вопросам гендера для персонала она позвонила и сказала, что обеспокоена, поскольку услышала, как дети интересовались, мальчик Стив или девочка. Она восприняла это как навязывание «Стива» и была больше не намерена позволять этому продолжаться. Не дожидаясь вмешательства профессионального терапевта по гендерным вопросам, она решила созвать общешкольное собрание, чтобы сразу объявить всем ученикам, что Стив – девочка, и что к этому вопросу больше не следует возвращаться.

Ничто не могло бы напугать моего ребенка больше. Самым важным в жизни Стива было, чтобы его воспринимали как мальчика. Его женское тело было для него источником глубокого стыда. Он так боялся, что кто-то еще это обнаружит, что требовал надевать на него три слоя одежды перед сном.

Перед тем, как начался учебный год, мы попросили для Стива разрешения пользоваться туалетом для персонала, поскольку туалеты для девочек и мальчиков – это единственное место в школе, где детей всегда различают по полу. Директор отказала нам в этой просьбе. Так как Стив видел себя мальчиком и знал, что мальчики не ходят в уборную для девочек, то наш шестилетний ребенок отчаянно пытался избежать похода в туалет до тех самых пор, пока не приходило время ехать домой в конце дня.

Когда директор сказала мне о своих планах насчет общешкольного собрания, я была ошеломлена. Я чувствовала себя беспомощной, неспособной защитить своего ребенка. Уже потом я узнала, что у родителей имеются существенные права для того, чтобы защитить благополучие своего ребенка в государственной школе, но в тот момент я только и была способна сказать, что ее решение будет иметь для Стива разрушительные последствия. Директор была тверда, но согласилась взять Стива на прогулку и «все ей объяснить».

Потом директор вернулась, чтобы рассказать, что произошло на прогулке. Она спросила, хочет ли Стив, чтобы вопросы от других детей прекратились. Стив ответил, что хочет. Тогда директор сказала, что собирается прекратить эти вопросы, объявив всем, что Стив девочка.

Стив взглянул на нее и спросил: «Почему Вы не скажете им, что я мальчик?»

К ее чести, директор прислушалась к нему. Удивленная логикой и напором первоклассника, она согласилась подождать встречи со специалистом и лишь потом воплотить в жизнь свое решение.

Но публичное объявление так и не состоялось. Психолог, проводивший гендерный тренинг, объяснил школьному персоналу, что гендерная идентичность – врожденная, что она формируется в очень раннем возрасте и может отличаться от биологического пола, и что нежелательно и невозможно учителям пытаться изменить ее.

Сейчас одноклассники Стива знают его как мальчика. Его выбрали в старосты среди пятых классов, и он бьет школьные рекорды по отжиманиям и подтягиваниям. Из испуганного привязчивого ребенка, которого в первом классе с криками выпихивали на остановку школьного автобуса, он превратился в счастливого, уверенного мальчика, самоуверенно позирующего перед зеркалом в позах культуриста.

Стив – единственный эксперт на основе своего жизненного опыта. Он никогда не сомневался в том, к какому полу принадлежит. И хотя его родители и брат в отношении него пользуются термином «трансгендер», он не относит это к себе. Все, что он знает – то, что он мальчик.

Автор: Флоренс Диллон
Перевод: Ирина Чистякова
Источник: www.safeschoolscoalition.org